Постсоветское пространство как locus missiologicus

Постсоветское пространство как locus missiologicus

Другие статьи М.Черенкова

До настоящего момента постсоветское пространство оставалось белым пятном на карте и в истории вселенской Церкви. Все знают о мистере Путине, некоторые знают о его друге патриархе Кирилле, но за этими бесконечными политическими симфониями христианства не видать, как за деревьями леса. Если и говорят о христианстве, то показывают золоченые купола и фотографии упитанных священников, вспоминают о защите традиционных ценностей и какой-то смутной русской духовности. Вопросы миссии почти не поднимаются. И это при том, что после распада СССР эта территория виделась наиболее перспективным миссионерским полем.

Не думаю, что сегодня любой из нас сходу ответит на вопросы: в чем стратегическое значение этого региона для истории глобального христианства, почему постсоветским пространством стоит интересоваться, зачем нужно инвестировать в развитие местных церквей и служений?

Большинство ответов на эти вопросы будут возвращаться к памятной дате распада СССР, когда рухнула империя зла и упал железный занавес, когда бескрайние просторы Евразии открылись для проповеди Евангелия. С тех пор прошло почти двадцать четыре года, память меркнет, да и одной памятью жив не будешь. Одной этой даты не достаточно, чтобы сложить мнение о положении дел и предложить внятную миссионерскую стратегию.

Ситуация в постсоветских странах заметно изменилась – вместо агрессивного атеизма на арену вышли не менее агрессивные формы традиционных, титульных религий – православия и ислама. Вместо прорабов перестройки к делу вернулись офицеры КГБ, которые хотят не перестроить или деконструировать, а восстановить, реконструировать советскую империю.

Есть еще одно знаковое событие в регионе, которое недавно прогремело на весь мир – киевский Майдан и последующая война России против Украины. Как бы не хотела Россия постсоветское вновь сделать советским, оно распадается.

С Украиной Европа может вновь стать христианской. С Европой Украина может стать вновь европейской. Украина без России может наконец стать украинской. Россия без Украины рискует одичать и закрыться, похудеть и озвереть. Без российского православия украинская религиозная карта будет другой. Россия без православия украинского потеряет свое особое место. Это меняет баланс сил и влияний во всей Европе и всей Евразии.

Есть основания полагать, что эти два события тесно связаны, и второе – не менее значимо, чем первое, потому что существенно меняется карта и картина миссии.

Если распад СССР вызвал к жизни обобщающую миссиологию для постсоветских людей как рассеянных русских (русскоязычных граждан советской империи приравнивали к русским), то Майдан требует закрыть неоимперский проект «русского мира» и различать национальные миссиологии. Как оказалось, основные усилия миссий были потрачены на поддержание той духовной общности, которая была унаследована от СССР. Для национальных элит бывших советских республик такие христианские служения и церкви воспринимались как остаточные формы колониализма. Поэтому мы не видим большого успеха национальных миссий.

Евангелие на русском языке прямо указывало на Москву как на культурный и религиозный центр (даже если не говорить о политических вопросах). Национальные центры почти не развивались.

Сегодня многие охотно критикуют западные миссии за то, что они распространяли не столько Евангелие, сколько западную культуру. Но справедливо также иное: сознательно или нет, они поддерживали постсоветские формы сознания и общности, связанные советской историей и нынешней Россией как преемницей СССР. Так было удобно, схематично, просто, понятно – укрупнить, обобщить, не вникать.

После Майдана карта евразийского христианства вновь радикально меняется. Постсоветского пространства больше нет. Есть Россия (и Беларусь), пытающаяся удержать соседей в советском нарративе. Есть Украина и Молдова, ориентирующиеся на ЕС. Есть Закавказье, ищущее себя между Евразией и Евроатлантикой. Есть Средняя Азия, пытающаяся маневрировать между постсоветским притяжением и исламским давлением. Все они требуют особых подходов, все говорят на своих языках и ссылаются на свои традиции, уходящие корнями в забытую досоветскую эпоху.

Многоликая Евразия возвращается в историю и на карту миссий, делая ее все более пестрой. Местные христиане перестают лишь наблюдать за процессами и начинают задавать о них и себе непростые вопросы: «С чем мы возвращаемся? Что с нами произошло, о чем мы можем рассказать и чем можем быть полезными? Что мы намерены делать дальше, есть ли у нас видение для стран и региона в целом?». Как оказалось, христиане, мечтавшие о конце СССР и религиозной свободе, жившие в те годы надеждой на другую жизнь, в постсоветскую эпоху не думали об альтернативах и жили с обществом одной жизнью. У них не было своих представлений о том, как должно и как могло измениться общество, в том числе, благодаря миссионерским усилиям, христианскому просвещению и социальному служению.

Сегодня церкви стали заложниками социально-политического порядка и серьезно разделились по нескольким линиям: сакрализация или десакрализация власти; покорность или сопротивление; порядок или свобода; премиллениаризм или постмиллениаризм; сектантская экклесиология или Царство Божье; солидарность с властью или солидарность с народом; молчаливое большинство или влиятельное меньшинство; империя или национальное государство; нишевое сектанство или национальное лидерство; то же самое или динамичное иное. События в Украине усилили это разделение. Возвращение религии в публичное пространство не принесло единства национальным церквам, но лишь обострило их отношения.

Ангажированность церквей в социально-политических вопросах оказалась неизбежной, как и вопрос: на чьей стороне Бог? Если нейтральность более невозможна, то какая из сторон права?

Почти в каждой постсоветской стране церковь обладает высочайшим доверием населения, и любая власть не может этим не пользоваться. С одной стороны, открытая идентичность постсоветского общества приглашает христианские сообщества к участию в формировании обновленной версии культуры и общественной жизни. С другой стороны, все больше проявляется разочарование в политическом христианстве. Высочайшее доверие к морально-духовному авторитету церкви соседствует с недоверием к ее политическим позициям. В поисках духовной опоры народ тянется к церкви, но находит ее уже купленной и политизированной.

Кризис церковных институтов проявляется в двух формах – безразличии большинства и оппозиции меньшинства. Большинство номинально верует, но все больше “расцерковляется”, теряет христианское содержание и наполняется взрывоопасной смесью народно-православно-сталинских верований. А оппозиционное меньшинство уходит из церквей в “просто христианство” и “около-христианство”, за церковную ограду, в околоцерковный круг, низовой экуменизм, альтернативные сообщества, внутреннюю эмиграцию.

В связи с постсоветскостью можно говорить о постправославии – о конце православной традиции. Атеизм уничтожил институализированные формы христианства. Прерваны традиции, поэтому если и возвращаться, то только в начало, к Евангелию и общению с другими традициями, потому что ортодоксия без кафоличности непредставима, а без реформации неосуществима.

Сталинское православие себя исчерпало. Но и евангельское христианство в России не состоялось. Евангельское христианство, созданное по образу и подобию православного сектантства, обречено на выбор — идти за РПЦ одним путем с небольшими влияниями или радикализоваться и стать другим, т.е. собой. Возникает спрос на новые версии православия и протестантизма, которые помогли бы друг другу возродить аутентичные формы христианства в сегодняшних условиях почти тотального разочарования в церковных институтах.

Российское христианство находится в глубочайшем кризисе и вряд ли сможет что-то предложить даже своим же прихожанам, еще меньше — окружающему обществу и совсем ничего — другим традициям или соседним странам.

Нам нужно строить наши планы и подходы к миссии без иллюзий по поводу загадочной русской души и духовной глубины православия. Жестоко обманулись те, кто разделял наивные идеи о мессианской роли России. Россия не стала источником духовного пробуждения в Евразии. Все постсоветские годы она была получателем миссионерской помощи.

Лишь избавившись от имперских амбиций и ложного мессианства, христианская Россия сможет пережить свое собственное обновление и послужить соседям. Многие возможности открываются уже сегодня: из разочарования в православии и местном протестантизме может родиться поиск настоящего, аутентичного христианства; из очарования властью и исключительностью может родиться покаяние и смирение; от гордости за историю – разрыв и обновление.

Что можно сделать для России, чтобы она стала иной, более христианской и евангельской в своем христианстве? Поддерживать ростки будущего, лидеров и сообщества, ориентированные на другую Россию, на евангельский образ православия и открытое общество, по меньшей мере на просвещенную монархию и просвещенное православие (если сама Россия все же выберет недемократический путь).

Что можно сделать для других стран Евразии? Разглядеть за «русскими» разных – украинцев, татар, молдаван, белорусов, казахов, ингушей, чеченцев, якутов… Увидеть особенность их ситуации, уважить и оценить национальные и локальные культуры, помочь раскрыться самобытным формам христианства, поощрять творческие, оригинальные подходы к миссии в особых контекстах, включить их в обогащающие глобальные связи. Народы и культуры Евразии должны стать частью большего – глобального христианского сообщества, преодолевающего постсоветский изоляционизм и создающего возможности для совершенно новых встреч и синтезов.

Евразия – нераздельно-неслиянное единство Европы и Азии. Ее значение не в отдельном типе и особом пути, а в пересечениях и соприсутствии. Именно из таких пересечений рождается будущее христианства, обновляется его карта, возникают новые центры и маршруты.

Публикуется с письменного разрешения автора.

Обратная связь с автором: Mykhailo Cherenkov | Facebook

* * * * * * *

Мнение редакции не всегда совпадает с мнением авторов публикуемых материалов, однако это не препятствует публикации статей, написанных с разных позиций и точек зрения. Редакция не несет ответственности за личную позицию авторов статей и возможную переписку между авторами материалов и читателями.

Михаил Черенков

Михаил Черенков

Доктор философских наук (Институт философии им. Г.Сковороды НАН Украины). Международный директор Mission Eurasia. Профессор Украинского католического университета.

More Posts - Website